CHAPTERCHAPTERCHAPTER



 

 

 

ВСТУПЛЕНИЕ


Тот, кто силою своею основал чертог вселенной,
Ради нас украсил землю красотою несравненной.
Животворное дыханье даровал он твари бренной.
Отражен в земных владыках лик его благословенный.

Боже, ты единый создал образ каждого творенья!
Укрепи меня, владыка, сатане на посрамленье!
Дай гореть огнем миджнура до последнего мгновенья!
Не карай меня по смерти за былые прегрешенья!

Лев, служа Тамар-царице, держит меч ее и щит.
Мне ж, певцу, каким деяньем послужить ей надлежит?
Косы царственной– агаты, ярче лалов жар ланит.
Упивается нектаром тот, кто солнце лицезрит.

Воспоем Тамар-царицу, почитаемую свято!
Дивно сложенные гимны посвящал я ей когда-то.
Мне пером была тростинка, тушью– озеро агата.
Кто внимал моим твореньям, был сражен клинком булата.

Мне приказано царицу славословить новым словом,
Описать ресницы, очи на лице агатобровом,
Перлы уст ее румяных под рубиновым покровом,–
Даже камень разбивают мягким молотом свинцовым!

Мастерство, язык и сердце мне нужны, чтоб петь о ней.
Дай мне силы, вдохновенье! Разум сам послужит ей.
Мы прославим Тариэла, утешителя людей,
Трех героев лучезарных, трех испытанных друзей.

Сядем, братья, и восплачем о несчастном Тариэле!
Скорбь о нем копьем печали ранит сердце мне доселе.
Это древнее сказанье я, чье имя Руставели,
Нанизал, как цепь жемчужин, чтоб его стихами пели.

Страсть любви меня, миджнура, к этой повести склонила:
Та, кому подвластны рати, для меня светлей светила.
Пораженный ею в сердце, я горю в огне горнила.
Коль не сжалится светило, ждет безумного могила.

Эта повесть, из Ирана занесенная давно,
По рукам людей катилась, как жемчужное зерно.
Спеть ее грузинским складом было мне лишь суждено
Ради той, из-за которой сердце горестью полно.

Ослепленный взор безумца к ней стремится поневоле.
Сердце, сделавшись миджнуром, в отдаленном бродит поле.
Пусть она спасет мне душу, предавая плотской боли!
Как воспеть мне трех героев, если сил не станет боле?

Что кому дано судьбою– то ему и утешенье:
Пусть работает работник, воин рубится в сраженье,
Пусть, безумствуя, влюбленный познает любви лишенья,–
Не суди других, коль скоро сам боишься поношенья!

Стихотворство– род познанья, возвышающего дух.
Речь божественная с пользой услаждает людям слух.
Мерным словом упиваться может каждый, кто не глух.
Речь обычная пространна, стих же краток и упруг.

Испытаньем иноходцу служит дальняя дорога,
Игроку– удар искусный, если мяч рассчитан строго.
Для певца же дело чести– ширь стихов, богатство слога.
Он и сам коня осадит, увидав, что речь убога.

Если вдруг в стихотворенье речь становится невнятна,
Присмотреться стихотворцу и полезно и приятно:
Увидав свою ошибку, он попятится обратно
И, геройски в мяч ударив, победит неоднократно!

Кто два-три стишка скропает, тот, конечно, не творец.
Пусть себя он не считает покорителем сердец.
Ведь иной, придумав глупость, свяжет рифмою конец
И твердит, как мул упрямый: "Вот искусства образец!"

Небольшой стишок– творенье стихотворца небольшого,
Не захватывает сердца незначительное слово.
Это жалкий лук в ручонках у стрелочка молодого:
Крупных он зверей боится, бьет зверушек бестолково.

Мелкий стих подчас пригоден для пиров, увеселений,
Для любезностей веселых, милых шуток, развлечений.
Если он составлен бойко, он достоин одобрений.
Но певец лишь тот, кто создан для значительных творений.

Надо, чтобы стихотворец свой талант не расточал,
Чтоб единственно любимой труд упорный посвящал.
Пусть она в стихах искусных, пламенея, как кристалл,
Удостоится созвучий музыкальных и похвал.

Той, кого я раньше славил, продолжаю я гордиться.
Я пою ее усердно, мне ли этого стыдиться!
Мне она дороже жизни, беспощадная тигрица.
Пусть, не названная мною, здесь она отобразится!

Есть любовь высоких духом, отблеск высшего начала.
Чтобы дать о ней понятье, языка земного мало.
Дар небес– она нередко нас, людей, преображала
И терзала тех несчастных, чья душа ее взалкала.

Объяснить ее не в силах ни мудрец, ни чародей.
Понапрасну пустословы утомляют слух людей.
Но и тот, кто предан плоти, подражать стремится ей,
Если он вдали страдает от возлюбленной своей.

Называется миджнуром у арабов тот влюбленный,
Кто стремится к совершенству, как безумец исступленный.
Ведь один изнемогает, к горним высям устремленный,
А другой бежит к красоткам, сластолюбец развращенный.

Должен истинно влюбленный быть прекраснее светила,
Для него приличны мудрость, красноречие и сила,
Он богат, великодушен, он всегда исполнен пыла...
Те не в счет, кого природа этих доблестей лишила.

Суть любви всегда прекрасна, непостижна и верна,
Ни с каким любодеяньем не равняется она:
Блуд– одно, любовь– другое, разделяет их стена.
Человеку не пристало путать эти имена.

Нрав миджнура постоянен: не чета он блудодею,
Верен он своей любимой и скорбит в разлуке с нею.
Будь любимая сурова– он и так доволен ею...
В мимолетных поцелуях я любви не разумею.

Не годится звать любовью шутки взбалмошные эти.
То одна у ветрогона, то другая на примете.
Развлекаться столь беспечно лишь дурные могут дети.
Долг миджнура: если нужно, обо всем забыть на свете.

У влюбленного миджнура свой единственный закон:
Затаив свои страданья, о любимой грезит он.
Пламенеет он в разлуке, беспредельно исступлен,
Подчиняется смиренно той, в которую влюблен.

Тайну раненого сердца не откроет он другому,
Он любимую позорить не захочет по-пустому,
Он свои скрывает чувства, он к ее не ходит дому,
Он за счастье почитает эту сладкую истому.

Трудно верить в человека, коль о милой он бормочет.
Сам себе он вред приносит– что ж он попусту хлопочет?
Чем он милую прославит, если тут же опорочит?
Почему он сердцу милой причинить страданье хочет?

Не пойму я: чем притворство привлекает сумасброда?
Если он не любит деву, разве нет ему исхода?
Почему ж ее он хочет запятнать в глазах народа?
Но злодею злое слово слаще сахара и меда!

Плач миджнура о любимой– украшенье, не вина.
На земле его скитанья почитают издавна.
И в душе его, и в сердце вечно царствует одна,
Но толпе любовь миджнура открываться не должна.


НАЧАЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ О РОСТЕВАНЕ, ЦАРЕ АРАВИЙСКОМ


Жил в Аравии когда-то царь от бога, царь счастливый,
Ростеван, искусный воин и владыка справедливый.
Снисходительный и щедрый, величавый и правдивый,
Был он грозный полководец и мудрец красноречивый.

Кроме дочери, владыка не имел другого чада.
Дочь его звездой сияла и была ему отрада.
Славных витязей царевна с одного пленяла взгляда.
Чтоб воспеть ее достойно, мудрецов немало надо.

Тинатин ей дали имя. Лишь царевна подросла
И затмила свет светила блеском юного чела,
Царь собрал своих вазиров, знатоков добра и зла,
И завел беседу с ними про высокие дела.

Царь сказал: "Когда под старость сохнет роза, увядая,
Вместо этой старой розы расцветает молодая.
Вот и я не вижу света, меркнет взор, изнемогая.
Справедливого совета жду от вашего ума я.

Жизнь моя к концу подходит, старость хуже всякой боли.
Завтра, если не сегодня, я умру по божьей воле.
Для чего и свет, коль мрака не избегнуть в сей юдоли!
Пусть же дочь, мое светило, воцарится на престоле".

Но вазиры отвечали: "Царь, с ущербною луной,
Как бы звезды ни сияли, не сравниться ни одной.
Увядающая роза дышит слаще молодой.
Что ж ты сетуешь на старость и зовешь ее бедой?

Нет, не вянет наша роза, не тверди нам, царь, об этом!
Но совет твой, даже худший, не чета другим советам.
Делай так, как ты задумал, коль другой исход неведом.
Пусть воссядет на престоле та, чей лик сияет светом!

Хоть и женщина, но богом утверждается царица.
Мы не льстим: она способна на престоле потрудиться.
Не напрасно лик царевны светит миру, как денница:
Дети льва равны друг другу, лев ли это или львица".

Сын вельможи-полководца, сам прославленный спаспет,
Автандил-военачальник был в расцвете юных лет.
Стройный станом, почитался он соперником планет,
Но ресницы солнцеликой довели его до бед.

Затаив любовь к царевне, он страдал, испепеленный.
Розы щек его бледнели в тишине уединенной,
И росло при каждой встрече пламя страсти затаенной...
Сколь достоин сожаленья унывающий влюбленный!

В день, когда решилось дело с солнцеликою царевной,
Боль души его сменилась светлой радостью душевной.
Он сказал: "Теперь все больше, с каждой встречей ежедневной
Буду я освобождаться от судьбы моей плачевной".

Ростеван по всей державе разослал такой указ:
"Тинатин на царском троне будет править вместо нас.
Пусть она сияет миру, словно царственный алмаз!
Дочь-царицу славословить приходите в добрый час!"

И сошлись к царю арабы, и приехали вельможи,
И Сограт, вазир любимый, с Автандилом прибыл тоже,
И, когда они воздвигли трон, устроенный пригоже,
Весь народ сказал в восторге: Нет цены ему, о боже!"

И когда на трон царевну царь возвел пред всем собором,
И когда ее венчал он дивным царственным убором,–
С царским скипетром, в короне, восхваляемая хором,
На людей смотрела дева вдохновенно-кротким взором.

И склонились перед нею все собравшиеся ниц,
И признали эту деву величайшей из цариц,
И ударили кимвалы, и, как крылья черных птиц,
Все в слезах, затрепетали стрелы девичьих ресниц.

Ей казалось: трон отцовский отдан ей не по заслугам,
Потому в слезах томился садик роз, взращенный югом.
Царь сказал: "Отцы и дети, мы царим здесь друг за другом.
Не отдав тебе престола, был бы я убит недугом!

Не томись напрасно, дочка!– он просил, увещевая.–
Ты теперь надежда наша, отдал все тебе права я.
Аравийская царица, будь правительницей края,
Мудро, скромно, прозорливо государством управляя.

Как бурьяну, так и розам солнце светит круглый год,–
Будь и ты таким же солнцем для рабов и для господ.
Царской щедростью и лаской привлеки к себе народ,
Помни: море не иссякнет, расточая бездны вод.

Щедрость– слава государей и премудрости основа.
Дивной щедростью владыки покоряют даже злого.
Есть и пить любому нужно, в том не вижу я плохого.
Что припрячешь– то погубишь, что раздашь– вернется снова".

Поучениям отцовским дочь послушная внимала,
Светлым разумом без скуки в наставленья проникала.
Царь устроил пир веселый, веселился сам немало,
Солнце дивной красотою юной деве подражало.

И царица повелела вызвать дядьку-пестуна:
"Под печатями твоими сохраняется казна.
Сундуки открой с деньгами и очисти их до дна:
Дочь царя, своим богатством поделиться я должна".

Раздала все то царица, что своим считала сроду.
Всем– и знатным и незнатным– поприбавилось доходу.
Дева так и говорила: "Пусть родителю в угоду
Ныне все мое богатство будет роздано народу.

Открывайте кладовые, отпирайте все подвалы!
Выводи коней, конюший! Выносите перлы, лалы!
Ничего не пожалею!" И войска, наполнив залы,
На сокровища царицы устремились, как шакалы.

Как законную добычу завоеванных земель,
Всех коней они угнали, столь лелеемых досель.
И была похожа дева на небесную метель,
Чтоб любой ее дарами мог наполнить свой кошель.

Первый день прошел в забавах. Пили, ели, пировали,
Многочисленные гости властелина окружали.
Вдруг поник он головою, преисполненный печали.
"Что с владыкой приключилось?"– перешептываться стали.

Автандил-военачальник с добродетельным Согратом
Во главе иных придворных на пиру сидели рядом.
Увидав отца царицы странной горестью объятым,–
"Что с царем?"– они невольно стали спрашивать себя там.

И решили: "Наш владыка стал задумчив не к добру,
Ведь никто не мог обидеть государя на пиру!"
Автандил сказал Сограту: "Эту странную хандру
Постараемся рассеять: нам она не по нутру".

Встал Сограт седобородый, встал воитель, стройный станом,
Подошли они к владыке– каждый с поднятым стаканом,–
Опустились на колени на ковре золототканом,
И Сограт вступил в беседу с престарелым Ростеваном:

"Загрустил ты, царь великий! Взор твой больше не смеется.
Что ж, ты прав! В твоих подвалах даже драхмы не найдется.
Дочь твоя свои богатства раздала кому придется.
Лучше б ей не быть царицей, чем с нуждой тебе бороться!"

Оглянувшись на вазира, усмехнулся царь-отец,
Удивился: как он смеет упрекать его, наглец.
"Одолжил меня ты славно, мой прославленный мудрец,
Но ошибся, утверждая, что арабский царь– скупец!

Нет, вазир, не эти мысли доставляют мне мученье!
Стар я стал, уходят годы, чую смерти приближенье.
Кто, скажи, теперь возьмется заменить меня в сраженье?
Кто сумеет в ратном деле перенять мое уменье?

Не дала судьба мне сына. Жизнь моя– сплошная мука.
И хотя привычна стала для меня земная скука,–
Сын сравнялся бы со мною, как лихой стрелок из лука...
Лишь отчасти Автандилу впрок пошла моя наука".

Слово царское услышав, улыбнулся Автандил,
Светозарною улыбкой всю долину озарил.
Пред царем потупил очи, был он молод, полон сил.
"Ты чему смеешься, витязь?– царь, нахмурившись, спросил.–

Разве речь моя безумна и достойна порицанья?"
"Государь,– ответил витязь,– дай сперва мне обещанье,
Что меня ты не осудишь за обидное признанье,
Не предашь меня на муки, не придешь в негодованье".

Милой дочерью поклявшись, что как солнце пламенела,
Царь сказал: "Не бойся, витязь, говори мне правду смело".
"Царь,– сказал отважный витязь,– предан я тебе всецело,
Но напрасно ты кичишься, недостойно это дело!

Я, твой верный полководец, только пыль у царских ног,
Но пускай решает войско, кто искуснее стрелок.
Выходи ж на состязанье, государь, и видит бог,
Лук и стрелы нас рассудят и дадут тебе урок".

Царь воскликнул: "Я с тобою говорю не для забавы.
Коль со мной ты спор затеял, не уйдешь ты от расправы!
Мы в свидетели поставим лучших воинов державы,
Поле быстро обнаружит, кто из нас достоин славы".

Так они договорились в этот вечер меж собою.
Царь шутил и улыбался, расположенный к герою.
В заключение решили: кто не справится с стрельбою,
Тот проходит трое суток с непокрытой головою.

И загонщикам велел он: "Рассыпаясь цепью длинной,
Ваше дело– из трущобы гнать на нас косяк звериный".
И бойцов на состязанье пригласил он всей дружиной,
И закончил пир веселый, и расстался с чашей винной.

В дорогой чалме, в оружье, как лилея, строен станом,
На рассвете прибыл витязь ко дворцу за Ростеваном.
С высоко подъятым ликом, светозарным и румяным,
На коне он красовался в одеянье златотканом.

Скоро выехал владыка, для охоты снаряжен.
Луг, назначенный заране, был народом окружен.
Вдалеке звучали крики– начался звериный гон,
И стрелки схватили луки, как предписывал закон.

Царь двенадцати любимцам приказал: "Вперед, за мною!
Лук держите наготове, приготовьте стрелы к бою!
Подсчитайте, сколько дичи я убью моей рукою!"
Между тем лесные звери приближались к зверобою.

Многочисленное стадо появилось в отдаленье,
На охотников бежали серны, лани и олени.
Царь и витязь их встречали градом стрел, не зная лени.
Созерцая их проворство, люди были в изумленье.

Пыль, поднявшаяся к небу, солнце кутала во мглу,
Кровь лилась вокруг рекою, пот струился по челу.
Но любой из нападавших за стрелою слал стрелу,
И нельзя укрыться было ни оленю, ни козлу.

Поле быстро проскакали, всё зверье поразогнали,
Многих насмерть уложили, землю кровью запятнали.
"Кипарис в садах эдемских! Есть другой такой едва ли!"
Так о витязе твердили те, кто спор их наблюдали.

Поле кончилось, за полем поднимался лес дремучий,
Вдалеке торчали скалы, громоздясь на кручу кручей.
Звери прянули в трущобу, там их спас счастливый случай,
Ибо в чаще их настигнуть даже конь не мог могучий.

Царь, усталый, но довольный, возгласил: "Моя взяла!"
Автандил не соглашался, отирая пот с чела.
Услыхав их спор веселый, к ним дружина подошла.
Царь сказал: "Без всякой лести расскажите, как дела?"

"Государь,– сказали слуги,– чтоб тебе не заблуждаться,
Знай, что с юным Автандилом ты не можешь состязаться.
Мы помочь тебе не в силах, мы обязаны признаться,
Что от стрел его оленям было некуда деваться.

Двадцать раз по сто животных мы за вами прикололи,
Только счет у Автандила штук на двадцать будет боле.
Он без промаха стреляет, ты же, царь, помимо воли,
Много стрел своих напрасно разметал на этом поле".

Царь забавной схваткой в нарды посчитал событье это.
Был ему успех питомца слаще солнечного света.
Соловей не любит розу так, как он любил спаспета.
И печаль его исчезла, и душа была согрета.

Оба сели под деревья, дали воинам сигнал,
И войска, как строй колосьев, устремились на привал,
И двенадцать слуг царевых, каждый строен и удал,
Наблюдали за рекою и за выступами скал.


АРАВИЙСКИЙ ЦАРЬ ВСТРЕЧАЕТ ВИТЯЗЯ В ТИГРОВОЙ ШКУРЕ


Вдруг заметили арабы чужестранца молодого.
Опечаленный, держал он за поводья вороного.
Крупным жемчугом сверкало снаряженье верхового,
Роза инеем покрылась, как от ветра ледяного.

Облаченный в шкуру тигра и в такой же шапке странной,
Он сидел и горько плакал, этот витязь чужестранный.
Толщиной в мужскую руку, плеть его была чеканной.
"Что за странное виденье!"– думал царь со всей охраной.

Наконец, чтобы знакомству положить скорей почин,
Своего раба отправил за пришельцем властелин.
Но струился дождь хрустальный из агатовых стремнин,
И не смог ни слова молвить, подскакав, простолюдин.

Произнесть не мог ни слова чужеземцу раб смущенный.
Наконец, придя в сознанье, он воскликнул, восхищенный:
"Царь велел"... И вновь умолкнул, безгранично удивленный.
Но его не видел даже витязь тот иноплеменный.

Ничего не слышал витязь и не понял этой речи,
Невдомек страдальцу было, что войска шумят далече.
Сердце в пламени пылало, тихо вздрагивали плечи,
Кровь мешалась со слезами, как на поле грозной сечи.

Ум его витал далеко, грез не в силах отряхнуть.
И, когда его посланец пригласил с собою в путь,
Не сказал ни слова витязь, только слезы лил на грудь.
Не хотела эта роза уст прекрасных разомкнуть.

И посланец к Ростевану возвратился без ответа:
"Царь, не хочет этот витязь слышать царского привета,
Ослепил мои глаза он блеском солнечного света,
Только время потерял я, не вини меня за это".

Удивился царь и в гневе приказал немедля слугам:
"Поезжайте все двенадцать, каждый с палицей и луком!
Если этот незнакомец не ответит мне ни звуком,
В плен его возьмите силой и воздайте по заслугам".

Вот рабы, гремя оружьем, к незнакомцу подошли,
И очнулся этот витязь, сын неведомой земли.
Оглянулся он внезапно, увидал войска вдали.
"Горе мне!"– сказал, и слезы по лицу его текли.

И смахнул он эти слезы, и отер лицо рукою,
Меч на поясе поправил, лук повесил за спиною,
Сел в седло неторопливо и поехал стороною,
Не послушал, что хотели доложить рабы герою.

Руки воины простерли, задержать его хотели.
Горе, что он с ними сделал! Их враги бы пожалели!
Он валил их друг на друга, как никто другой доселе,
Рассекал по пояс плетью, пробивая в латах щели!

Царь был взбешен, и в погоню полетел другой отряд.
Вьется пыль, несутся кони, латы в воздухе горят.
Витязь снова оглянулся и, мешая с рядом ряд,
Стал рабов метать друг в друга, лютым пламенем объят.

Царь вскочил и с Автандилом поспешил на поле брани.
Стройный станом незнакомец тихо двигался в тумане.
Лик его светился светом, конь ярился как Мерани,
Приближенье государя заприметил он заране.

Он хлестнул коня, и взвился чудный конь, покорный воле
Седока, и все исчезло– никого не видно боле:
Ни коня, ни чужестранца... Вознеслись на небо, что ли,
Или в землю провалились– но следы исчезли в поле.

Как их люди ни искали– не нашли. И царский стан
Порешил, что это демон напустил на них дурман.
Люди плакали по мертвым, обмывали язвы ран.
"Час настал, конец веселью!– скорбно молвил Ростеван.–

Видно, богу надоело созерцать мое веселье,
Потому он посылает вслед за радостью похмелье.
Всё мне в тягость, жизнь постыла, как губительное зелье...
Сохрани меня, создатель, как сохранен был досель я!"

И уехал царь, вздыхая, полный горя и заботы,
Никого не пригласил он к продолжению охоты.
Разошлись и те, кто раньше испытал его щедроты.
Говорил один: "Причуда!" А другие: "Прав он, что ты!"

Скрылся царь в опочивальне. Автандил, названый сын,
Возвратившийся с охоты, провожал его один.
Никого из всех домашних не заметил властелин,
Замолчали в знак печали и кимвал и тамбурин.

Приходила дочь-царица, света белого кристальней,
У дворецкого пытала перед той опочивальней:
"Спит иль бодрствует родитель?"– "Возвратясь с охоты дальней,
Государь наш с каждым часом все становится печальней.

Говорят, ему явилась на охоте вражья сила,
Он скорбит и не внимает утешеньям Автандила".
"Я уйду,– сказала дева и потом проговорила:–
Если спросит о царице, доложи, что приходила".

Наконец спросил владыка: "Где же юная луна?
Лишь она, роса живая, исцелит меня одна!"
"Государь,– сказал дворецкий,– приходила уж она,
Но, узнав, что ты невесел, удалилась, смущена".

"Ты сходи,– сказал владыка,– и скажи ей, ради бога:
"Отчего ты удалилась от отцовского порога?
Приходи скорее, радость, будь родителю подмога,
Расскажу тебе я, дочка, какова моя тревога".

И пришла, не задержалась дочь послушная царева,
Как луна, небеснолика, утешать царя готова.
Усадил ее владыка, целовал и нежил снова,
Говорил: "Зачем ты, радость, не пришла ко мне без зова?"

"Государь, когда ты мрачен,– отвечала дочь царя,–
Не войдет к тебе и дерзкий, твой покой боготворя.
Увидав тебя печальным, потухает и заря.
Но полезней вникнуть в дело, чем отчаиваться зря".

"О дитя,– сказал владыка,– в час, когда приходит горе,
Нахожу я утешенье лишь в твоем прекрасном взоре.
Только ты одна сумеешь исцелить меня от хвори
И корить меня не будешь, о моем узнав позоре.

Некий витязь чужестранный повстречался мне в долине,
Лик его, подобный солнцу, не забуду я отныне.
Он сидел и горько плакал по неведомой причине,
Не хотел он с добрым словом подойти к моей дружине.

Увидав, что я разгневан, он помчался на коне.
Я рабов послал вдогонку– он их плетью по спине.
Он, как бес, исчез в пространстве, не вернулся он ко мне.
Наяву ль его я видел, или грезил я во сне?

И внезапно стал мне горек сладкий дар творца вселенной,
Позабылись дни, когда я веселился как блаженный.
Возмутил мое сознанье этот витязь дерзновенный,
Сколько дней ни проживу я, не утешусь жизнью бренной!"

"Царь,– в ответ сказала дева,– ты мое послушай слово.
Почему судьбу и бога осудил ты столь сурово?
Не того ль клянешь, кто в жизни не лишал тебя покрова?
Благосклонный к человеку не умыслит дела злого!

Ты– владыка над царями! Вот тебе он, мой совет:
Безграничными краями ты владеешь много лет.
Так пошли людей надежных, пусть объедут целый свет,
Пусть узнают, человек он, этот витязь, или нет.

Если он такой же смертный, человек, как мы с тобою, –
Он со временем найдется. Если ж нет, тогда, не скрою,
Был, как видно, это дьявол, нам ниспосланный судьбою.
Не томи себя печалью, не терзай себя тоскою!"

И в четыре части света полетели скороходы.
Им сказали: "Будьте смелы, поборите все невзгоды,
Разузнайте, кто тот витязь нам неведомой породы,
В захолустья шлите письма, не скупитесь на расходы".

Целый год гонцы скитались, исходили полземли,
Всех знакомых, незнакомых расспросили как могли,
Но того, кто знал страдальца, как ни бились, не нашли
И с досадой возвратились, истомленные, в пыли.

"Государь,– они сказали,– мы повсюду побывали,
Но не встретился нам витязь, преисполненный печали.
Ничего о нем доселе чужестранцы не слыхали.
Делай, что тебе угодно, но найдешь его едва ли!"

"Ах,– ответил царь,– я вижу, что права была царица:
В сети адские попал я, начал плакать и томиться.
То не витязь был, но дьявол, улетевший, точно птица.
Прочь печали и тревоги! Будем жить и веселиться!"

И опять открылись игры, и сошлись на царский двор
И певцы и лицедеи, услаждающие взор.
Роздал царь даров немало, во дворце устроил сбор, –
Говорят: людей столь щедрых бог не создал до сих пор.

Автандил в своем чертоге, сбросив платье дорогое,
Наслаждался звоном арфы, вспоминая про былое.
Вдруг явился негр-служитель той, чей стан стройней алоэ.
"Солнцеликая,– сказал он,– ждет тебя в своем покое".

И почудилось спаспету, что сбылось его мечтанье,
И облекся он немедля в дорогое одеянье.
В первый раз без посторонних был он призван на свиданье.
Сладко быть вблизи любимой, созерцать ее сиянье!

Не смущаясь, подошел он ко дворцу, красив и смел,
Ради той, из-за которой столько горя претерпел.
Но печальный взор царицы, словно молния, горел,
И луна в его блистанье проклинала свой удел.

Грудь заботливо ей кутал мех прекрасный горностая,
С головы фата спадала, тканью сладостной блистая,
Мрак ресниц впивался в сердце, словно черных копий стая,
Шею локоны лобзали, с плеч коса вилась густая.

Но мрачна была царица под прозрачною фатою,
Нежным голосом, однако, приказала сесть герою.
Подал стул ему невольник. Сел он с радостью живою
И, лицом к лицу с любимой, упивался красотою.

Витязь молвил: "Что скажу я, коль душа твоя мрачна?
Говорят, при встрече с солнцем потухает и луна.
Я не в силах больше мыслить, словно есть на мне вина.
Чем, скажи, тебя утешу? Чем ты ныне смущена?"

"Витязь,– дева отвечала благосклонно и учтиво, –
От меня ты был доселе отдален несправедливо.
И, хотя свиданье наше почитаешь ты за диво,
О беде моей великой я скажу тебе правдиво.

Помнишь, как совсем недавно, состязаясь с Ростеваном,
Повстречался ты на поле с незнакомцем чужестранным?
С той поры о нем я мыслю, плачу в горе непрестанном.
Разыщи его мне, витязь! Поезжай по дальним странам!

И хотя не мог ты видеть до сих пор свою луну,
Знаю я: в уединенье любишь ты меня одну,
Непрестанно слезы точишь, таешь каждую весну,
Что твое томится сердце у меня одной в плену.

Слушай, витязь. Ты обязан мне служить по двум причинам:
Ты, во-первых, славный воин, одаренный духом львиным,
Во-вторых, ты стал миджнуром, подчиняться мне повинным,–
Потому прошу тебя я: незнакомца отыщи нам!

Я люблю тебя безмерно, но любить я буду боле,
Если ты исчадье это победишь на бранном поле.
Дай взрасти цветам надежды в бедном сердце, полном боли!
Знай, мой лев: тебя я встречу, восседая на престоле.

Ты ищи его три года и, напав на верный след,
Возвращайся, победитель, с величайшей из побед.
Не найдешь, так я уверюсь, что его на свете нет,
И отдам тебе навеки непоблекшей розы цвет.

Я клянусь тебе, мой витязь: если выйду за другого,
Будь он даже солнцем мира в виде юноши земного,–
Пусть тогда лишусь я рая! Я и в ад сойти готова!
Хоть пронзи меня кинжалом, не скажу тебе ни слова!"

"О,– воскликнул витязь,– дева, чьи ресницы из агата!
Что скажу тебе на это? Вся душа огнем объята!
Ты меня вернула к жизни, вот за горести расплата!
За тебя, твой раб, пойду я на любого супостата!

Бог тебя подобной солнцу сотворил над миром зла,
Подчинил тебе он в небе все небесные тела.
Оттого твоим щедротам нет ни меры, ни числа,
Оттого в твоем сиянье роза снова ожила!"

Поклялись они друг другу дивной клятвой крепче стали
И, беседуя друг с другом, успокаиваться стали,
И счастливые минуты для влюбленного настали,
Жемчуга из уст открытых, словно молнии, блистали.

Сели вместе, улыбнулись и в лобзании невинном
Обнялись агат с агатом и слились рубин с рубином.
Он сказал: "Лишить рассудка можешь взглядом ты единым,
Лишь мое больное сердце наполняешь духом львиным!"

И расстался с девой витязь, и вернулся он назад.
Озираясь, как безумный, шел он ночью наугад.
На сияющие розы сыпал он хрустальный град,
Обручил он с сердцем сердце, чтобы верным быть стократ.

Говорил он: "О светило! Поражен судьбой коварной,
Я– кристалл, рубин и роза– принимаю цвет янтарный.
Как три года проживу я вдалеке от светозарной?
Изнывая от печали, я умру, неблагодарный!"

Лег на ложе, горько плачет, слезы вытереть не может,
Гнется тополем по ветру, но тоска все больше гложет.
Лишь задремлет– образ милой сердце снова растревожит,
Вскрикнет витязь и, проснувшись, в двадцать раз печаль умножит.

Так ему знакомы стали муки пламенных сердец.
Жемчуг слез сиял на розе, и ласкал ее багрец.
Утром встал он, облачился, кликнул слуг и наконец
На коне своем любимом устремился во дворец.

И послал он царедворца к Ростевану с донесеньем:
"Царь, осмелюсь обратиться за твоим распоряженьем.
Славен меч твой, все народы чтут его повиновеньем.
Это должен я напомнить всем соседним поселеньям.

Ныне я идти обязан на противников войною,
Славной вестью о царице положить конец разбою.
Я обрадую покорных, непокорных успокою,
Я пришлю даров немало, лишь дела твои устрою".

И сказал ему владыка, услыхав его слова:
"Лев, от боя уклоняться недостойно званья льва.
Мы обязаны с тобою охранять свои права.
Поезжай, но что мне делать, коль проездишь года два?"

И вошел к владыке витязь и сказал ему с поклоном:
"Государь, не думал быть я столь высоко восхваленным!
Бог, быть может, озарит мне дальний путь под небосклоном,
И тебя я вновь увижу неизменно благосклонным".

Обнял царь его, как сына, целовал его, вздыхая.
Воспитатель и питомец– есть ли где чета такая?
И покинул в день разлуки Автандил владыку края.
Ростеван мягкосердечный плакал, слезы проливая.

И покинул витязь город и скитался двадцать дней,
Постепенно приближаясь к дальней вотчине своей.
Величавый и отважный, радость мира и людей,
В вечных думах о любимой пламенел он все сильней.

И, когда он, странник, прибыл в пограничные владенья,
Поднесли ему вельможи дорогие подношенья.
Всякий, кто его увидел, расцветал от лицезренья,
Но спешил в дорогу витязь и боялся промедленья.

Здесь, в средине скал природных, где конца не видно кручам,
Славным городом владел он, неприступным и могучим.
Трое суток жил тут витязь, бил зверей в лесу дремучем,
Совещался с Шермадином, верным другом наилучшим.

"Шермадин,– промолвил витязь,– повинюсь чистосердечно,
Виноват я пред тобою: ты служил мне безупречно,
Я ж, любовь мою скрывая, тосковал и плакал вечно.
Ныне я моей любимой обнадежен бесконечно.

Тинатин меня пленила, и нарциссы в день печали
На заснеженные розы слезы жгучие роняли.
Не хотел я, чтобы люди о любви моей узнали,
Но теперь слова надежды скорбь мою уврачевали.

Мне царица повелела: "Тайну витязя открой,
И, когда назад вернешься, буду я твоей женой.
За другого я не выйду, будь он райской купиной!"
Речь ее– бальзам для сердца, истомленного тоской.

Я, владыка твой, обязан власть царя считать верховной
И служить ему повинен, как слуга беспрекословный, –
Это первое. Второе: заключив союз любовный,
Робость в годы испытаний почитаю я греховной.

Из владык и подчиненных только мы друзья друг другу.
Умоляю, окажи мне беспримерную услугу.
На тебя я оставляю все войска и всю округу,
Одному тебе я верю, обреченный на разлуку.

Предводительствуй войсками, охраняй страну от бед,
Узнавай через посланцев, весел царь наш или нет,
Шли ему дары и письма в продолжение трех лет.
Пусть никто в стране не знает, что исчез его спаспет.

На охоте и в сраженьях принимай мое обличье,
Сохраняй три года тайну и блюди благоприличье.
Я еще вернусь, быть может,– слово мне дано девичье.
Не вернусь– простись со мною и оплачь мое величье.

В этот день с печальной вестью ты предстань пред Ростеваном
И во всем ему откройся, как пристало только пьяным.
Расскажи, что я скончался: всем ведь гибель суждена нам,–
И раздай мои богатства неимущим поселянам.

Сам же, в город возвратившись, будь мне преданным вдвойне:
Не забудь меня внезапно, вечно помни обо мне.
Все дела мои устроив, помолись наедине,
Вспоминай о нашем детстве на родимой стороне".

И была для Шермадина эта весть подобна грому,
И заплакал он внезапно, и почувствовал истому.
Он сказал: "Какая радость без тебя рабу простому?
Но мольбы мои напрасны: все равно уйдешь из дому.

Ты велел мне быть владыкой и вождем твоей дружине.
Разве это мне по силам– заменять тебя отныне?
Как забуду я, что, бедный, ты скитаешься в пустыне?
Лучше я с тобой поеду мыкать горе на чужбине!"

"Нет,– ответил витязь,– должен я поставить на своем:
Коль миджнур бежит в пустыню, он не странствует вдвоем.
Мы ценой великих бедствий дивный жемчуг достаем.
Да погибнет вероломный, умирая под копьем!

С кем я мог, коль не с тобою, поделиться этой тайной?
Мог ли я другим доверить этот труд необычайный?
Укрепляй мои границы, наблюдая за окрайной.
Я еще вернусь, быть может, избежав беды случайной.

Погибают от несчастья и один и сто за раз.
Одиночество– не гибель, если бог спасает нас.
Коль не справлюсь за три года, плачь по мне в печальный час.
На владение страною я даю тебе указ".


УКАЗ АВТАНДИЛА ЕГО ПОДДАННЫМ


Вот указ его: "Вельможи! Воспитатели и дети!
Мужи, преданные сердцем и надежные в совете!
Вы– моих желаний тени, предо мною вы в ответе!
Соберитесь ныне вкупе, чтоб слова услышать эти!

Автандил, ваш прах, пишу я ради вас своей рукою:
На короткий срок расстаться я решил с моей страною,
Предпочел скитанья– пиру, путешествия– покою,
Возложил на лук заботу добывать еду стрелою.

Некий умысел имея, покидаю я страну,
Целый год я пыль скитаний с ног моих не отряхну.
Заклинаю вас: в разлуке чтите заповедь одну–
Охраняйте наше царство, как хранили в старину.

Я владыкою над вами оставляю Шермадина,
И, пока он не узнает, что пришла моя кончила,
Пусть он здесь, лелея розу, будет вам за господина.
Пусть пред ним злодеи тают, как на пламени вощина!

Шермадин, как вам известно, для меня дороже брата,
Вы его, как Автандила, почитайте ныне свято.
Вместе с ним, лишь грянут трубы, сокрушайте супостата.
Не вернусь, так вместе плачьте: велика его утрата".

Изукрасивший посланье столь искусным языком,
В пояс он насыпал злата и на лошадь сел верхом.
"На охоту!"– крикнул витязь, и войска сошлись кругом,
И, не мешкая нимало, он покинул отчий дом.

И велел он на охоте провожатым удалиться:
"Мне помощников не нужно, я хочу уединиться".
И по чаще тростниковой полетел он, точно птица,
И в его царила мыслях Тинатин, его убийца.

Проскакал он через поле и войска вдали оставил,
И никто за ним не гнался и вернуться не заставил.
Не страшился он булата, исполнитель высших правил.
Но, придавлен грузом горя, раны сердца окровавил.

Люди кончили охоту, спохватились: где же он?
И, не видя господина, каждый плакал, поражен,
И великое веселье превратилось в горький стон,
И на розыски помчались ездоки со всех сторон.

"Где ты, лев, надежда наша?– приближенные взывали.–
На кого ты нас покинул?" И гонцов повсюду слали.
Но, увы, не отыскался тот, которого искали,
И в слезах поникло войско, и народ поник в печали.

Шермадин, собрав придворных и иных достойных чести,
Показал указ владыки, и его читали вместе.
С пораженными сердцами все внимали этой вести.
Рвали волосы от горя, уподобленные персти.

И сказали Шермадину: "Хоть сменял он свет на тьму,
Без тебя доверить трона он не мог бы никому.
Как велел нам повелитель, так и быть теперь тому!"
И, признав раба владыкой, поклонились все ему.


АВТАНДИЛ УЕЗЖАЕТ НА ПОИСКИ ВИТЯЗЯ В ТИГРОВОЙ ШКУРЕ


Мудрый Эзрос в "Дионосе" нам оставил назиданье:
"Замерзающая роза вызывает состраданье".
Сострадания достоин также тот, кто в дни скитанья,
С милой родиной расставшись, обречен на увяданье.

Всю Аравию проехав за четыре перехода,
Автандил скитался в землях чужестранного народа.
И твердил печальный витязь, увядая год от года:
"Если б я вернулся к деве, миновала бы невзгода!"

Свежий иней пал на розу, и цветок утратил цвет.
Уж хотел себя кинжалом заколоть он в цвете лет:
"Возложил мне мир на плечи не одну, но сотни бед!
Нет, увы, со мною арфы и свирели больше нет!"

Вяла роза, увядала, не согретая светилом,
Но крепился он, чтоб сердцу были горести по силам,
И расспрашивал он встречных, по местам бродя унылым,
И немало их в дороге говорило с Автандилом.

И неслись к морям далеким слезы витязя рекою.
Спать на землю он ложился, подперев щеку рукою.
"Сердце с милой неразлучно,– рассуждал он сам с собою,–
За нее умру без страха, если велено судьбою!"

По лицу земли скитаясь, бесприютен и убог,
Посетил он за три года каждый малый уголок.
Лишь три месяца осталось, истекал условный срок,
Но напасть на след скитальца Автандил еще не мог.

Удрученный, целый месяц он бродил в краю пустынном,
Изо всех сынов Адама не встречаясь ни с единым.
Страшных бед таких не знали Вис прекрасная с Рамином!
Он же думал лишь о милой, разъезжая по долинам.

Раз, об отдыхе мечтая, он доехал до привала.
На семь дней пути долина перед ним внизу лежала.
У подошвы скал высоких речка мелкая бежала,
К ней с горы леса спускались и трущобы буревала.

Стал считать он на досуге, сколько дней провел в пути.
Лишь два месяца осталось эти поиски вести!
"Целый мир теперь узнает, как метался я в сети,
Не поправить это горе, новой жизни не найти!"

И задумался он крепко: "Коль ни с чем вернусь я к дому,
Для чего все это время я потратил по-пустому?
Чем обрадую царицу, погруженную в истому,
Если путь не отыскал я к незнакомцу молодому?

Если ж мне без доброй вести непристойно возвращаться,
Сколько времени я должен по земле еще скитаться?
Будут щеки Шермадина день и ночь в слезах купаться,
И пойдет он к Ростевану, чтоб во всем ему признаться.

Он обязан по условью известить царя и знать.
О моей узнав кончине, будут люди горевать.
После этого смогу ли перед ними я предстать?"–
Так сказал несчастный витязь и задумался опять.

"Справедлива ли, о боже,– он твердил,– твоя десница?
Почему я должен тщетно по лицу земли влачиться?
Вырвал радость ты из сердца, дал в нем горю угнездиться,
Из очей моих до смерти не устанут слезы литься!"

Но потом решил он мудро: "Все ж разумнее терпенье.
Чтоб не сгинуть раньше срока, пересилю огорченье.
Против бога я бессилен, слезы мне не избавленье,
Воля смертного не может повлиять на провиденье".

"Всех людей перевидал я,– говорил себе он снова,–
Но никто мне о пропавшем не сумел сказать ни слова.
Видно, царь не без причины счел его за духа злого.
Для чего же я скитаюсь и горюю бестолково?"

Перебравшись через речку, Автандил поехал чащей.
Наводил на сердце скуку шум осоки шелестящей.
Сила рук его иссякла, помутился взор горящий,
Черной порослью покрылся лик унылый и скорбящий.

И решил он возвратиться, надрывая стоном грудь,
И коня в глухие степи поспешил он повернуть.
Без людей он целый месяц продолжал печальный путь,
И охота на животных не влекла его ничуть.

Одичав в сердечной муке, продолжал он жить в томленье,
Но, как всякий сын Адама, вдруг взалкал в уединенье,
И длинней руки Ростома он стрелу пустил в оленя,
И костер в глухой трущобе он развел без промедленья.

Он пастись поставил лошадь и, насытившись дичиной,
Шестерых людей увидел, проезжающих долиной.
"То разбойники,– решил он,– те, что грабят люд невинный,
Кроме них, никто не ездит в этой местности пустынной".

Взяв оружье, поспешил он, чтобы встретить их вдали.
Там два мужа бородатых безбородого вели.
Безбородый был изранен, был в крови он и в пыли.
Рвался дух его из тела, улетая от земли.

"Вижу я,– воскликнул витязь,– что живете вы разбоем!"
"Нет,– ответили пришельцы.– Помоги нам, зверобоям!
Если ж ты помочь не можешь, посочувствуй нам обоим,
Плачь сегодня вместе с нами, ибо жалости мы стоим!"

Автандил подъехал ближе, и, рыдая, люди эти
Рассказали, как в дороге был изранен путник третий:
"Витязь, мы– родные братья, одного отца мы дети,
Город, нам принадлежащий, расположен в Хатаети.

Мы о месте этом диком услыхали от людей
И пришли сюда с дружиной многочисленной своей.
По горам и по долинам мы скитались тридцать дней.
И немало на охоте постреляли мы зверей.

Оказались мы в дружине наилучшими стрелками,
И великий спор внезапно разгорелся между нами.
"Я искусней всех стреляю!", "Я– сильнейший между вами!"–
Так мы трое препирались неразумными словами.

Отвезти оленьи шкуры поручили мы дружине
И решили состязаться без загонщиков отныне.
Мы условились, чтоб каждый лишь по той стрелял дичине,
След которой заприметит на горе или равнине.

Отослав домой сегодня многочисленную рать,
Только трех оруженосцев мы с собой решили взять.
Мы зверей стреляли в поле, в чаще рыскали опять,
Не давали мы пернатым над собою пролетать.

Вдруг пред нами некий витязь появился на поляне.
Мрачный ликом и печальный, восседал он на Мерани.
Был закутан в шкуру тигра; в меховом своем тюрбане,
Он сиял такой красою, о какой не знали ране.

Нестерпимые для взора он метал очами грозы.
Мы сказали: "Вот светило, погрузившееся в грезы!"
Мы схватить его хотели, мы дерзнули на угрозы,
Оттого-то мы и стонем, проливая эти слезы.

Я мечтал тогда, как старший, чтобы всадник стал моим,
Средний брат очаровался скакуном его лихим.
Младший жаждал поединка. Мы помчались вслед за ним.
Но спокойно ехал витязь, горделив и нелюдим.

Лал и жемчуг драгоценный розы уст его скрывали.
Погруженный в размышленья, был он в горе и печали.
Он на нас не бросил взгляда, но когда мы закричали,
Плеть тяжелую приподнял и поехал молча дале.

Отстранив меня рукою, младший крикнул супостату:
"Стой!"– и к витязю рванулся, не подумав про расплату.
Витязь встретил нападенье, не притронувшись к булату:
Златокованою плетью раздробил он череп брату.

Он одним ударом плети череп юноше разбил,
Он свалил его на землю без сознанья и без сил,
Он смешал беднягу с прахом, оскорбленья не простил
И умчался, горделивый, как светило из светил.

Он назад не возвратился, не промолвил он ни слова.
Вон он движется, как солнце, скрыться в облако готово!"
И скиталец в отдаленье вдруг заметил вороного–
Дивный всадник солнцеликий перед ним явился снова.

И ланиты Автандила слезы больше не кололи:
Не напрасно на чужбине он отведал горькой доли!
Кто желанного достигнет, пострадав в земной юдоли,
Тот уже не вспоминает о своей минувшей боли.

"Братья,– он сказал,– я странник, потерявший свой приют.
С милой родиной расставшись, я искал скитальца тут.
Вы его мне указали, душу вынули из пут,
Пусть за это вам сторицей силы неба воздадут!

Так же как достиг я ныне исполнения желаний,
Пусть ваш юноша несчастный исцелится от страданий".
Показав свою стоянку, он прибавил на прощанье:
"Положите в тень страдальца, отдохните от скитаний!"

Тут коня пришпорил витязь и, не медля ни минуты,
Полетел, как вольный сокол, разорвавший клювом путы.
Как луна, навстречу солнцу он спешил, избегнув смуты,
Потушил он в юном сердце беспощадный пламень лютый.

Приближаясь к незнакомцу, так он начал размышлять:
"Необдуманное слово прогневит его опять.
Только мудрый это дело может толком распознать,
Он спокойствия не станет в затруднениях терять.

Этот витязь столь безумен, что боится каждой встречи,
Он людей не хочет видеть и людские слышать речи.
Значит, мы убьем друг друга, коль сойдемся в лютой сече!"–
Так он думал, за скитальцем наблюдая издалече.

Прячась в зарослях, твердил он: "Нет, не зря пропали годы!
Даже зверь приют имеет, чтоб спастись от непогоды;
Не стремится ль витязь к дому через горные проходы?
Поспешив за ним, быть может, я забуду про невзгоды".

Так они два дня, две ночи продолжали этот путь,
Оба не пили, не ели, не хотели отдохнуть.
Ни на миг очей усталых не могли они сомкнуть,
Лишь бесчисленные слезы упадали им на грудь.

Лишь на третий день под вечер, в горной местности далекой,
Добрались они, скитальцы, до пещеры одинокой.
Под горой река шумела, окруженная осокой,
Подпирая свод небесный, рядом лес стоял высокий.

Витязь, речку переехав, поскакал по горным склонам,
Автандил коня поспешно привязал под старым кленом,
Сам на дерево взобрался и, припав к листам зеленым,
Стал следить из-за укрытья за скитальцем истомленным.

Только витязь в шкуре тигра чащу леса миновал,
Дева в черном одеянье появилась возле скал.
Слез поток неудержимый из очей ее бежал.
Витязь спешился и деву, наклонясь, поцеловал.

Он сказал: "Асмат, сестрица, мост надежды рухнул в море.
Не найти нам больше девы, безутешно наше горе!"
Витязь в грудь себя ударил и замолк с тоской во взоре,
И в ответ ему рыдала дева в траурном уборе.

Рвали волосы безумцы, чаща пасмурнее стала,
Утешал скиталец деву, дева друга утешала,
Эхо сотней отголосков их стенанья повторяло,–
Автандил следил за ними и дивился им немало.

Успокоившись, девица снова сделалась бодра,
Отвела коня в пещеру, где не мучила жара,
Расстегнула панцирь другу, как любимая сестра,
И в пещеру с незнакомцем удалилась до утра.

Автандил тревожно думал: "Как от них добиться слова?"
Дева в черном одеянье на рассвете вышла снова
И обмыла на дорогу и взнуздала вороного,
Принесла вооруженье незнакомца молодого.

Снова этот незнакомец уходил от Автандила!
Дева плакала, прощаясь, в грудь себя руками била.
Обнял он ее, целуя, на Мерани сел уныло,
И опять его подруга в путь-дорогу проводила.

Сходный с запахом алоэ ощущая аромат,
Автандил из-за деревьев осторожный кинул взгляд.
Видит: витязь солнцеликий безбород, едва усат,
Но и львы ему, как видно, не опаснее ягнят.

Всадник, с девою простившись, ехал старою тропою,
Через заросли осоки степью двигался глухою.
Автандил ему дивился, рассуждая сам с собою:
"Бог мне это все устроил всемогущею рукою!

Мог ли он устроить лучше, чтоб помочь в опасном деле?
Дева тайну мне откроет, о моем узнав уделе.
Я и сам открою деве, как я мучился доселе,
Чтоб не биться с незнакомцем в этом каменном ущелье".

Слез он с дерева и быстро переехал речку вброд,
И приблизился к пещере, где зиял открытый вход.
И опять навстречу вышла дева, полная забот,–
Верно, думала бедняжка, что вернулся витязь тот.

Но при виде незнакомца, осененная догадкой,
Дева кинулась в пещеру, чтобы скрыться в ней украдкой.
Автандил настиг беглянку и схватил могучей хваткой,
И она пред ним в испуге заметалась куропаткой.

Вырывалась и кричала, на пришельца не глядела,
Угодив к орлу в неволю, подчиниться не хотела,
Все какого-то на помощь призывала Тариэла,
И не мог ей долго витязь своего поведать дела.

Он твердил ей: "Успокойся! Я– простой Адамов сын!
Видел я, как роза мая увядает средь долин.
Расскажи, открой мне тайну, кто он, этот райский крин?
Зла тебе я не желаю, нужен сердцу он один!"

Дева, словно размышляя, говорила сквозь рыданья:
"Если в здравом ты рассудке, брось напрасные старанья!
Не простое это дело– описать его деянья,
Невозможного не требуй от меня повествованья.

Для чего, не понимаю, вышла я к тебе навстречу!
Описать перо не в силах эту душу человечью.
"Расскажи!"– ты мне прикажешь. "Нет!– стократно я отвечу.–
Не от счастья льются слезы, вот что я тебе замечу".

"Дева, ты меня не знаешь! Я объехал целый свет,
Тщетно витязя искал я и немало вынес бед.
Наконец тебя нашел я,– умоляю, дай ответ,
Расскажи про незнакомца: без него мне счастья нет!"

"Кто ты, витязь неизвестный?– зарыдала дева снова.–
В час, когда исчезло солнце, ты страшней мороза злого!
Мы с тобою длить не будем спора этого пустого.
Поступай со мной как хочешь,– не скажу тебе ни слова".

Витязь, деву заклиная, пал пред нею на колени,
Но, ни слова не добившись, изнемог он от молений,
И, объятый лютым гневом, прекратил мольбы и пени,
И клинок занес над девой в беспримерном исступленье.

"Ты умножила,– сказал он,– муку смертную мою!
Неужели ты не видишь, почему я слезы лью?
Коль не скажешь мне ни слова, бог свидетель,– пусть в бою
Так же недруг мой погибнет, как и я тебя убью!"

"Витязь,– дева отвечала,– средство выбрал ты дурное.
Рассказать тебе при жизни не могу я о герое.
Если ты меня заколешь, непреклонней буду вдвое.
Ибо что тебе откроет тело девы неживое?

Почему же ты не хочешь прекратить своих попыток?
Говорить мне запрещает горя вечного избыток.
Лучше ты меня прикончи, толку нет от этих пыток.
Разорви меня без страха, как ненужный людям свиток!

Ты не думай, что кончина мне, страдалице, страшна.
Море слез моих осушит, благодатная, она.
Жизнь моя– пучок соломы. Велика ли ей цена?
Что еще, тебя не зная, я сказать тебе должна?"

И тогда подумал витязь: "Чтобы нам договориться,
Нужно выбрать новый способ, ибо старый не годится".
Отпустил он незнакомку, дал слезам своим излиться
И сказал: "Зачем я, глупый, огорчил тебя, девица!"

Сел он в сторону, заплакал, не сказав ни слова боле.
Дева, сумрачная ликом, о своей грустила доле.
Были залиты слезами розы, выросшие в холе.
Наконец она вздохнула и смягчилась поневоле.

Зарыдала, пожалела незнакомца всей душой,
Но молчала, как и прежде, и была ему чужой.
Автандил заметил это и с поникшей головой
Встал пред девой на колени и воскликнул сам не свой:

"Дева, больше о доверье я молить тебя не смею!
Огорчил тебя я тяжко и об этом сожалею.
Но прошу тебя я, сжалься, будь заступницей моею,
Ибо семь грехов, не меньше, отпускается злодею.

Пусть слова мои вначале были гневны и сердиты,–
Пожалеть миджнура надо, вот что, девушка, пойми ты!
Без тебя мне в этом мире не останется защиты.
Душу я отдам за сердце, лишь меня не оттолкни ты!"

Лишь услышала девица на любовь его намек,
Во сто раз печальней стала, проливая слез поток.
И от горести сердечной цвет ланит ее поблёк,
И моленья Автандила наконец услышал бог.

Витязь понял: не случайно горем девушка объята,
Видно, девушку тревожит участь горестная чья-то!
Он сказал: "Жалеть миджнура даже враг обязан свято,
Ведь миджнур стремится к смерти, если к жизни нет возврата.

Я– миджнур, невольник страсти, в жизни мне ничто не мило.
Твоего ищу я друга по велению светила.
Там, где был я, даже туча никогда по проходила.
Но нашел сердца я ваши, и ко мне вернулась сила.

Образ витязя ношу я в глубине души моей.
Ради витязя скитаясь, я не вижу светлых дней.
Возврати же мне свободу, вырви душу из цепей,
Дай мне жить во имя счастья, а не можешь– так убей!"

И тогда девица стала благосклоннее, чем ране:
"Ты придумал лучший способ исцелить свое страданье.
Раньше спорил ты со мною и привел в негодованье,
А теперь нашел ты друга в столь великом испытанье.

Ты любовью заклинаешь, чтобы встретились вы, братья.
Как сестра, тебе, миджнуру, не способна отказать я.
Значит, здесь тебе усердно обещаюсь помогать я,
Значит, жизнь отдам тебе я,– что еще могу отдать я!

Если будешь ты отныне мне послушен навсегда,–
Знай: того, кого ты ищешь, повстречаешь без труда.
А поссоришься со мною– он исчезнет без следа,
И свершить своих желаний ты не сможешь никогда".

"Это дело,– молвил витязь,– сходно с притчею старинной:
Два каких-то человека шли дорогою пустынной.
Вдруг один, упав в колодец, стал захлебываться тиной,
А другой воскликнул сверху, воспылав душой невинной:

"Подожди меня, приятель! Нам не время расставаться!
Я пойду искать веревку, чтоб наверх тебе взобраться".
Тот, кто был внизу, в колодце, поневоле стал смеяться:
"Как могу не подождать я, если некуда деваться?"

Ты судьбы моей веревку держишь, милая сестра!
Если ты не пожелаешь, не увижу я добра.
Ты– бальзам больному сердцу. Сжалься, девушка, пора!
Кто с петлей на шее ходит, коль душа его бодра?"

"Витязь,– девушка сказала,– мне приятны эти речи.
Многих ты похвал достоин за свое чистосердечье.
Вижу я, что ты немало пострадал до нашей встречи.
Но не вечно будут длиться испытанья человечьи.

Здесь никто о незнакомце рассказать тебе не может,
Ничего ты не добьешься, если сам он не поможет.
Жди, покуда он вернется и надежды приумножит,
Пусть истерзанную розу холод больше на тревожит.

Я скажу тебе немного из того, что ты хотел:
Люди этого безумца называют Тариэл.
Я– Асмат, его рабыня, в чьей душе немало стрел,
Десять тысяч тяжких вздохов– незавидный мой удел.

Кроме этого, мой витязь, не узнаешь ничего ты.
Рыщет в поле он, безумец, полный горя и заботы.
Я питаюсь мясом дичи, что приносит он с охоты.
И не знаю я, как долго должен ждать теперь его ты.

Но советую тебе я дожидаться Тариэла.
Умолять его я буду настоятельно я смело;
Пусть он встретится с тобою, про свое расскажет дело,
Чтоб душа твоей любимой понапрасну не болела".

И миджнур повиноваться этой девушке решил.
Вдруг с реки донесся топот, плеск воды и звон удил,
И возник из влаги всадник, как светило из светил,
И отпрянул в глубь пещеры пораженный Автандил.

"Бог послал тебе удачу,– дева молвила герою.–
Поспеши скорей за мною, я тебя в пещере скрою,
Кто посмеет с ним тягаться, тот заплатит головою,
Я же так теперь устрою, что поладит он с тобою".

Дева, спрятав Автандила, с братом встретилась названым.
Витязь спешился и деве снова отдал лук с колчаном.
Слезы их текли рекою и сливались с океаном.
Автандил следил за девой и пришельцем долгожданным.

Лица их в слезах купались, янтарем казался лал.
Долго девушка рыдала, долго витязь с ней рыдал.
Наконец они умолкли и вошли под своды скал.
Взмах ресниц, как взмах кинжалов, слезы горя оборвал.

Автандил следил за ними сквозь расщелину провала.
Видит: тигровую шкуру дева брату разостлала.
Тариэл присел на шкуру и задумался устало,
И наполнились слезами глаз агатовые жала.

Дева высекла поспешно искру с помощью огнива,
Развела огонь и ужин приготовила на диво.
Тариэл, отрезав мяса, оттолкнул его брезгливо:
Он не мог смотреть на пищу, голодая терпеливо.

Повалился он на шкуру, задремал, заснул на миг,
Вдруг, чего-то испугавшись, испустил безумный крик,
Камнем в грудь себя ударил, застонал, угрюм и дик,
И Асмат над ним рыдала, истерзав ногтями лик.

"Что с тобой?"– она твердила. И ответил черноокий:
"Повстречался мне однажды государь один жестокий.
Он выслеживал в долине зверя, скрытого осокой.
Рать загонщиков по степи цепью двигалась широкой.

Горько было мне увидеть предающихся забаве!
Не приблизился к царю я, не примкнул к его облаве.
Бледный ликом, я укрылся от охотников в дубраве
И с рассветом удалиться посчитал себя я вправе".

И тогда сказала дева, зарыдав еще сильней:
"Ты скитаешься в трущобах посреди лесных зверей,
Никого ты знать не хочешь, убегаешь от людей,
Пропадаешь ты без пользы для возлюбленной твоей!

По лицу земли скитаясь и блуждая по пустыне,
Как ты преданного друга не нашел себе доныне?
Он бы странствовал с тобою, утешал бы на чужбине...
Коль умрете вы с царевной, что за толк в твоей гордыне?"

"О сестра,– ответил витязь,– ты исполнена участья,
Но на свете нет лекарства от подобного несчастья.
Не пришел еще собрат мой в этот мир, где должен пасть я,
Смерть– одна моя отрада, признаю ее лишь власть я.

Под несчастною планетой только я один рожден.
Не найти мне в мире друга, как ни дорог сердцу он.
Кто мое разделит горе? Кто услышит горький стон?
Лишь одной тобой, сестрица, я утешен и смирен".

И тогда сказала дева: "Не сердись на слово это.
Бог меня к тебе приставил для разумного совета.
Я тебе открою, витязь: есть на лучшее примета.
Свыше сил нельзя томиться отрешенному от света".

"Объяснись,– ответил витязь,– я тебя не понимаю.
Кто поможет мне скитаться по неведомому краю?
Создал бог меня несчастным, оттого я и страдаю,
Оттого похож на зверя, прежний облик свой теряю".

И тогда Асмат сказала: "Хоть тебе и недосуг,
Но клянись мне головою, что, когда найдется друг,
Тот, который за тобою будет ездить для услуг,–
Ты ему не пожелаешь ни опасностей, ни мук".

И тогда ответил деве этот витязь светлолицый:
"Если я его увижу, то, клянусь моей царицей,
Зла ему не пожелаю, не коснусь его десницей,
Но за преданность и дружбу отплачу ему сторицей".

Встала девушка, ликуя, и пошла за Автандилом.
"Он не злобствует,– сказала,– будь ему собратом милым!"
И когда предстал пришелец перед витязем унылым,
Тариэлу показался он сверкающим светилом.

Словно два огромных солнца, словно две больших луны,
Были витязи друг к другу в этот миг устремлены.
Что пред ними цвет алоэ, древо райской стороны?
Семь планет и те бледнели, видя братьев с вышины!

Обнялись, поцеловались, хоть и виделись впервые,
И скрестили, обнимаясь, несгибаемые выи.
Капли слез в очах блеснули, в розах– перлы снеговые:
То уста горят, как розы,– нет, как яхонты живые!

Пожимая руку гостя, витязь с ним уселся рядом.
Трудно было им не плакать, смертной мукою объятым.
"Полно, братья, убиваться,– говорила дева взглядом,–
Не скрывайте свет светила, не поите душу ядом!"

В стужу роза Тариэла, охладев, не умерла.
Он спросил: "Какую тайну ты скрываешь в мире зла?
Кто ты сам? Откуда родом? Где Асмат тебя нашла?
О себе скажу, что мною даже смерть пренебрегла".

И тогда ему ответил Автандил красноречивый:
"Тариэл, прекрасный витязь! Лев могучий и учтивый!
Я сюда к тебе приехал из Аравии счастливой.
Жжет меня огонь любовный, пламя страсти молчаливой!

Дочь царя меня пленила, обладательница трона.
Крепкорукими рабами ныне ей дана корона.
Ты меня однажды видел,– вспомни, как во время оно
Царских воинов побил ты, не отдав царю поклона.

За тобою на охоте царь послал своих рабов.
Ты сидел и, горько плача, не откликнулся на зов.
Рассердился наш владыка, приказал устроить лов,
Обагрил ты поле кровью, взвил коня и был таков!

Ты меча тогда не вынул, плетью ты рубил с размаха,
Но и след твой обнаружить не могли мы в груде праха.
Ты исчез, подобно каджу, улетел ты, словно птаха.
Царь был взбешен, а дружина обезумела от страха.

Закручинился владыка– избалован царский разум!
Чтоб найти тебя, к народу обратился царь с указом,
Но никто тебя доселе ни одним не видел глазом,–
Даже та, пред кем померкнут и эфир и солнце разом.

И сказала мне царица: "Коль узнаешь ты о нем,
Мы с тобою, мой любимый, будем счастливы вдвоем!"
Приказала мне три года убиваться день за днем,
И не диво ли, что жив я, сожигаемый огнем?

Я людей, тебя встречавших, не видал еще доселе,
Лишь разбойников я встретил, что пленить тебя хотели,–
Одного побил ты плетью, он уж дышит еле-еле,
Два другие мне решились рассказать об этом деле".

И тогда припомнил витязь бой с рабами Ростевана:
"Стародавний этот случай вспоминаю я туманно.
Ты с царем седобородым там стоял в средине стана,
Я ж, о деве вспоминая, плакал в поле неустанно.

Для чего, не понимаю, был вам нужен Тариэл?
Вы охотой забавлялись, я же плакал и скорбел.
И царю, когда он силой захватить меня хотел,
Вместо пленника досталась только груда мертвых тел.

Но, когда за мной в погоню повелитель твой пустился,
На него поднять оружье я, подумав, не решился.
Не сказав ему ни слова, я поспешно удалился,
Конь мой несся невидимкой,– с кем бы он еще сравнился?

От назойливых, мой витязь, улетаю я мгновенно,
Тот, кто гонится за мною, отступает неизменно.
Люди, кроме тех хатавов, что вели себя надменно,
Враждовать со мной не смеют и ведут себя смиренно.

Ныне ты как друг явился, сердцу твой приятен вид.
Ты подобен кипарису, солнцелик и именит.
И хотя ты вынес много затруднений и обид,
Человек бывает редко всемогущим позабыт".

Автандил ему ответил: "Я похвал твоих не стою,
Славословия приличны одному тебе, герою,
Ибо ты– прообраз солнца, что восходит над землею, –
Не затмить твое сиянье даже мукою земною!

Ту, что сердце мне пленила, забываю в этот день я,
Для тебя я отрекаюсь от любовного служенья.
С хрусталем я не сравняю драгоценные каменья,
Оттого тебя не брошу до последнего мгновенья".

Тариэл воскликнул: "Витязь, вижу твой сердечный нрав!
На любовь твою и дружбу мало я имею прав.
Но миджнур миджнура любит– это общий наш устав.
Чем воздать тебе смогу я, от любимой оторвав?

Ты искать меня пустился по велению любимой,
И нашел меня ты ныне, силой божией хранимый.
Но, коль свой рассказ начну я, по лицу земли гонимый,
Опалит мне душу снова пламя скорби нестерпимой".

И сказал девице витязь, лютым пламенем объятый:
"Дева, в горестных скитаньях не покинула меня ты,
Знаешь ты, что я не в силах возвратить моей утраты...
Ныне этот юный витязь опалил меня трикраты.

Если друг возлюбит друга, то, не мысля о покое,
Он готов во имя дружбы бремя вынести любое.
Чтоб спасти одно созданье, должен бог казнить другое.
Сядь, мой витязь, расскажу я про житье мое былое.

Сядь и ты,– сказал он деве,– и со мною здесь побудь.
Как начну терять сознанье, окропи водою грудь.
Плачь, печалься, если очи суждено мне здесь сомкнуть,
Вырой темную могилу, проводи в последний путь".

Сел на землю он и плечи обнажил рукой могучей,
И померк, подобно солнцу, занавешенному тучей,
И, открыть уста не в силах, изнемог в печали жгучей,
И холодные ланиты оросил слезой горючей.

"О возлюбленная дева!– он рыдал, тоской объят. –
Жизнь моя, моя надежда и услада из услад!
Кто срубил тебя, алоэ, украшающее сад?
Как ты, сердце, не сгорело, истомленное стократ?"


ПОВЕСТЬ О ЖИЗНИ ТАРИЭЛА, РАССКАЗАННАЯ АВТАНДИЛУ ПРИ ПЕРВОЙ ВСТРЕЧЕ


Будь внимателен, мой витязь, к моему повествованью.
Лишь с трудом событья эти поддаются описанью,
Ибо та, из-за которой сердце отдано терзанью,
Мне отрадою не будет вопреки ее желанью!

Семь царей когда-то были господами Индостана.
Шесть из них своим владыкой почитали Фарсадана.
Царь царей, богатый, щедрый, равный льву красою стана,
Мудро правил он страною и сражался неустанно.

Мой отец, седьмой на троне, Саридан, гроза врагов,
Управлял своим уделом, супостатов поборов.
Был счастливец он при жизни, весельчак и зверолов.
Порицать его боялись и мудрец и суеслов.

Стал со временем родитель одиночеством томиться.
Он подумал: "Враг мой сломлен, и крепка моя граница.
Сам я, грозный и могучий, смог на троне утвердиться,–
Пусть же будет мне оплотом Фарсаданова десница".

И посла он к Фарсадану снарядил, не медля боле:
"Государь, велик и славен на индийском ты престоле!
Я тебе мои владенья отдаю по доброй воле,
Пусть об этом помнят люди, существует мир доколе".

Фарсадан ему ответил: "Я, владыка этих стран,
Воздаю хваленье богу, светом счастья осиян,
Ибо власть мою признал ты, хоть имел такой же сан!
Приезжай и будь мне братом, благородный Саридан!"

Царь ему оставил царство и назначил амирбаром,
Амирбар же в Индостане служит главным спасаларом.
Отказавшись от престола и владея царским даром,
Мой отец единовластно управлял уделом старым.

В эти годы мой родитель был царю всего дороже.
Царь твердил: "На целом свете нет достойнее вельможи!"
Оба тешились охотой и врагов карали тоже.
Мы с отцом, как вы со мною, друг на друга не похожи.

Горевали царь с царицей: не давал им бог детей,
Горевала и дружина, и народ индийский с ней.
В это время я родился. Царь решил с женой своей:
"Будет он нам вместо сына, ведь и он– дитя царей".

Стал я жить в чертоге царском, окруженный мудрецами,
Обучался править царством и начальствовать войсками.
Обиход познав державный и освоившись с делами,
Я возрос и стал как солнце– лев, сильнейший между львами.

Лишь тебе, Асмат, известно, как поблек я в цвете лет.
Был же я прекрасней солнца, как прекрасней тьмы рассвет.
Всякий, кто со мной встречался, восклицал: "Эдемов цвет!"
Ныне я– лишь тень былого, тень того, кого уж нет!

На шестом году узнал я, что беременна царица.
Срок прошел, настало время царской дочери родиться..."
Витязь смолк... Ему водою окропила грудь девица...
Он сказал: "Родилась дочка, светозарна, как денница!

Мой язык, увы, не в силах описать ее красоты!
Фарсадан, весь день пируя, позабыл свои заботы.
Драгоценные подарки привозили доброхоты,
И посыпались на войско бесконечные щедроты.

Справив пышные родины, стали нас растить супруги.
Дочь царя, подобно солнцу, стала счастьем для округи.
Одинаково любили нас родители и слуги...
Но смогу ль назвать я имя дорогой моей подруги!"

Снова смертная усталость Тариэлом овладела,
Автандил заплакал тоже, огорченный до предела.
Но когда Асмат водою оживила Тариэла,
Он сказал, вздыхая горько: "Как душа не отлетела!

Эту девушку, мой витязь, звали Нестан-Дареджан.
Доброта ее и разум удивляли горожан.
Лет семи она сияла, словно солнце южных стран.
Потеряв ее, заплачет и бездушный истукан!

В год, когда она созрела, стал я воином отважным.
Царь воспитывал царевну и к делам готовил важным.
Возвращенный в дом отцовский, но привыкший к царским брашнам,
Львов душил я, словно кошек, в состязанье рукопашном.

Безоаровую башню царь воздвиг для черноокой,
Был рубинами украшен паланкин ее высокий.
Перед башней, средь деревьев, водоем сиял глубокий.
Здесь меня царевна наша болью ранила жестокой.

Здесь курильницы курились, арфы слышался напев.
То скрывалась в башне дева, то гуляла средь дерев.
И Давар, сестра царева, в царстве каджей овдовев,
Всем премудростям учила эту лучшую из дев.

За прекрасною завесой аксамита и виссона
Возросла она, царевна, словно пальма Габаона,
Но жила вдали от мира, как всегда, уединенно,
Лишь Асмат и две рабыни у ее служили трона.

Мне пятнадцать лет минуло, царским сыном я считался,
Во дворце у властелина день и ночь я оставался.
Кипарис в садах Эдемских, силой я со львом сравнялся,
Бил без промаха из лука и с друзьями состязался.

Стрелы, пущенные мною, были смертью для зверей.
Возвратившись, в мяч играл я на ристалище царей,
Пристрастившийся к веселью, пировал среди друзей...
Ныне я лишился жизни для возлюбленной моей.

Мой отец внезапно умер, и отцовская кончина
Пресекла увеселенья во дворце у властелина.
Сокрушенный враг воспрянул и сомкнулся воедино,
Супостаты ликовали, горевала вся дружина.

Целый год, одетый в траур, плакал я в уединенье,
Целый год ни днем, ни ночью я не знал успокоенья.
Наконец от Фарсадана получил я повеленье:
"Тариэл, сними свой траур, прекрати свои мученья!

Смертью равного по сану ведь и мы удручены!"
Царь велел мне сто сокровищ дать в подарок от казны.
Он сулил мне сан отцовский– полководца всей страны:
"Будь отныне амирбаром, чтоб решать дела войны!"

Изнемогшего от горя и сгоревшего от муки,
Повели меня к владыке врачеватели и слуги.
И, устроив пир веселый, венценосные супруги
Вновь меня облобызали, как родители и други.

На пиру меня владыки возле трона посадили
И о сане амирбара вновь со мной заговорили.
Я, покорный царской воле, отказаться был не в силе
И, склонившись перед троном, принял то, о чем просили.

Уж всего мне не припомнить. Много времени прошло.
О событьях лет минувших вспоминать мне тяжело.
Мир изменчивый и лживый непрестанно сеет зло,
Пламя искр его, навеки обреченного, сожгло!"


ПОВЕСТЬ О ЛЮБВИ ТАРИЭЛА, ВПЕРВЫЕ ПОЛЮБИВШЕГО


Стал рассказывать он снова, пересиливая муку:
"Раз, с охоты возвращаясь, Фарсадан мне подал руку.
Он сказал: "Пойдем к царевне и ее развеем скуку".
Боже, как я жив доселе, обреченный на разлуку!

Дивный сад, приют блаженства, я увидел пред собою.
Там, как сирины из сказки, птицы пели над листвою.
Благовонные фонтаны били розовой водою.
Вход в покои был завешен аксамитовой тафтою.

За оградой изумрудной, в окруженье тополей,
Царь сошел с коня у башни безоаровой своей.
Драгоценная завеса колыхалась у дверей.
В этот день копье печали над душой взвилось моей!

Турачей, убитых в поле, царь велел отдать прекрасной.
Я понес их за владыкой и попал в огонь, несчастный!
С той поры оброк тяжелый стал платить я муке страстной:
Ранит доблестное сердце лишь один клинок алмазный.

Царь скрывал свою царевну от вельмож и от народа.
Не желая быть невежей, задержался я у входа.
Царь вошел, сказав рабыне: "Здесь со мною воевода,
Он привез царевне дичи для домашнего расхода".

Тут Асмат открыла полог, и увидел я на миг
Ту, чей взор копьем алмазным прямо в сердце мне проник.
Турачей Асмат я отдал, сам, задумавшись, поник.
Горе мне! С тех пор горю я, вспоминая милый лик!

Ныне та, что краше солнца, уж не льет свое сиянье!"
Удручен воспоминаньем, Тариэл терял сознанье.
Автандил с Асмат рыдали, эхо множило рыданья:
"Силу рук его сломили безутешные страданья!"

И опять Асмат водою окропила Тариэла.
Долго он молчал, очнувшись: мука сердцем овладела,
Слезы он мешал с землею, он тоске не знал предела.
Он твердил, изнемогая: "Как душа не отлетела!

Тот, кто предан бренной жизни, свято чтит ее дары,
Но, познав ее измену, забывает про пиры.
И недаром спорят с нею те, кто разумом мудры...
Возвратимся же к рассказу, коль я жив до сей поры.

Турачей Асмат я отдал, свет померк передо мною.
Я упал, не в силах двинуть ни рукою, ни ногою,
И когда вернулся к жизни, плач услышал над собою:
Словно челн перед отплытьем, окружен я был толпою.

В царской горнице огромной, под охраной караула,
Я лежал на пышном ложе посреди людского гула.
Царь с царицею рыдали. Муллы, сгорбившись сутуло,
Мой припадок объясняли чародейством Вельзевула.

Только я открыл зеницы, царь упал ко мне на грудь.
Он твердил: "Сынок любимый, хоть скажи мне что-нибудь!"
Но, увы, как одержимый, уст не мог я разомкнуть
И опять, теряя силы, стал в беспамятство тонуть.

Слаб я был, мешались мысли, неземным огнем палимы.
Надо мной, Коран читая, пели мукры и муллимы.
Им казалось, что больного бесы мучают незримы.
В этой глупости вовеки разобраться б не смогли мы.

Врачеватели, собравшись, удивлялись странной хвори:
"Здесь лекарства бесполезны, у него иное горе".
Я же вскакивал с постели, бормотал о разном вздоре.
Слезы плачущей царицы переполнили бы море.

Так лежал я трое суток, то ли мертвый, то ль живой,
Наконец, очнувшись снова, понял, что стряслось со мной.
Я подумал: "Неужели я не умер, боже мой!"
И к создателю с горячей обратился я мольбой.

Я сказал: "Великий боже, дай мне силы приподняться!
Невозможно мне, больному, у владыки оставаться:
Самого себя я выдам, только стану забываться!"
И творец меня услышал: сердце стало укрепляться.

Я привстал... И к государю полетел гонец счастливый,
И вошла ко мне царица с речью ласково-учтивой,
С обнаженной головою царь явился торопливый,
Он хвалил и славил бога пред толпою молчаливой.

Сели оба у постели, принесли отвару мне.
Я сказал: "Теперь, владыка, я оправился вполне.
Снова по полю хотел бы я проехать на коне".
И отправился в дорогу я с царем наедине.

Миновав большую площадь, мы помчались вдоль потока.
Проводив меня, владыка возвратился одиноко.
Дома сделалось мне хуже. Я твердил, томясь жестоко:
"Смерть, возьми меня скорее! Ибо что мне ждать от рока?"

Все лицо мое от скорби, как шафран, позолотилось,
Десять тысяч острых копий в сердце яростно вонзилось.
Вдруг дворецкого позвали. Я подумал: "Что случилось?
Неужели догадались, что со мною приключилось?"

То Асмат гонца прислала. Я сказал: "Позвать гонца!"
И любовное посланье получил от пришлеца.
Сердцем горестным пылая, я дивился без конца:
Мог ли я в моей печали покушаться на сердца!

Это смелое посланье счел неслыханным я дивом,
Но молчать в ответ девице было делом неучтивым,
Дал бы повод я к упрекам, порицаниям ревнивым,–
И ответил на признанье я письмом красноречивым.

Миновали дни за днями, с каждым днем я таял боле,
Уж не в силах с игроками выходить я был на поле.
Ко дворцу я не являлся, и лечился поневоле,
И долги платил исправно человечьей горькой доле.

Докучали мне лекарства, падал на сердце туман,
И никто не мог почуять жар моих сердечных ран.
Посоветовал немедля кровь пустить мне Фарсадан.
Я на это согласился: был на пользу мне обман.

Мне пустили кровь, и, грустный, снова я лежал в постели,
И опять гонец явился, как являлся он доселе.
Я велел ввести посланца и подумал: "Неужели
Это будет продолжаться? Кто я ей, на самом деле?"

Подал мне письмо посланец. Я прочел его до слова.
Эта девушка писала, что прийти ко мне готова.
Я ответил: "Приходи же, не вини меня сурово,
Я и сам приду немедля, твоего дождавшись зова".

Стал я думать: "Это дело неприятнее копья,–
Амирбар я, вождь индийцев, дорога мне честь моя.
Коль меня застанут с девой, опозорен буду я,
Навсегда меня изгонят в зарубежные края".

В этот день ко мне явился человек от Фарсадана.
Царь справлялся о здоровье, не сочится ль кровью рана.
Я ответил: "Успокойся, я очнулся от дурмана,
Скоро я к тебе приеду, милость мне твоя желанна".

Я поехал к государю. Он сказал: "Болеть не надо!"
И заставил сесть на лошадь без военного наряда,
И взвилась за турачами быстрых соколов плеяда,
И стреляли там пернатых царедворцы из отряда.

И великий пир устроил, возвратившись, царь-отец.
На пиру звенели арфы, услаждал гостей певец.
Роздал царь даров немало– самоцветов и колец.
Удостоились награды все, кто прибыл во дворец.

Побороть тоски не в силах, вечно думал я о милой,
И огонь любовный в сердце бушевал с великой силой,
И собрал своих друзей я, и прикинулся кутилой,
Пировал и пил я с ними, чтобы скрыть мой вид унылый.

Вдруг шепнул мне мой дворецкий: "Господин, у входа в зданье
Просит некая девица амирбарова вниманья,
Лик ее закрыт вуалью, но достоин почитанья".
Я сказал: "Проси в покои. Я назначил ей свиданье".

Гости стали подниматься. "Стойте,– я сказал гостям,–
Продолжайте пир, покуда не вернусь я снова к вам".
И прислужнику велел я не пускать гостей к дверям,
И свое скрепил я сердце, чтоб не впасть в великий срам.

Я вошел в опочивальню. Дева, кланяясь, сказала:
"Слава той благословенной, что к тебе меня послала!"
"Кто ж так кланяется милым?– удивился я немало, –
Будь она поискушенней, так вести б себя не стала".

"Стыдно мне перед тобою!– продолжала речь девица.–
Ты подумал, вероятно, что посмела я влюбиться.
Хорошо, что ты спокойно можешь к делу относиться.
Бережет меня, я вижу, всемогущая десница!

Витязь, я дрожу от страха, ибо втайне от людей
Ныне послана к тебе я девой царственной моей.
Столь неслыханная смелость подобает только ей.
Прочитай же эти строки и тоску свою развей!"


ПЕРВОЕ ПОСЛАНИЕ НЕСТАН-ДАРЕДЖАН ВОЗЛЮБЛЕННОМУ


И увидел я посланье той, что сердце опалила.
"Лев, скрывай от света рану!– так вещал мне луч светила.–
Я твоя, но что достойней– слабость жалкая иль сила?
Пусть Асмат тебе расскажет то, что я ей говорила.

Жалкий обморок и слабость– их ли ты зовешь любовью?
Не приятней ли миджнуру слава, купленная кровью?
Нам обязаны хатавы дань представить по условью,–
Отчего ж мы потакаем их обману и злословью?

Я желаю выйти замуж за тебя давным-давно,
Но увидеться доселе было нам не суждено.
Лишь твой обморок недавно я заметила в окно,
Разузнать о происшедшем было мне не мудрено.

Вот совет тебе разумный: объяви войну хатавам,
Заслужи почет и славу в столкновении кровавом.
Чем кропить слезами розу, укрепись в сраженье правом!
Я ль твой мрак не осветила блеском солнца величавым!"

Тут Асмат, забыв смущенье, речь со мною повела.
О себе скажу немного: радость душу залила,
Сердце сладко трепетало, стал кристален блеск чела,
Зарубинились ланиты жаждой счастья и тепла.


ПЕРВОЕ ПОСЛАНИЕ ТАРИЭЛА ВОЗЛЮБЛЕННОЙ


И писал я, созерцая это дивное посланье:
"О луна, как может солнце превзойти твое сиянье?
Пусть тебя не опечалит ни одно мое деянье!
Как во сне я, и не верю, что прошло мое страданье!"

Я сказал Асмат: "Не в силах ничего писать я боле!
Ты скажи ей: "О царевна, ты как солнце в ореоле!
Ты меня вернула к жизни, исцелив от тяжкой боли!
Я служить тебе отныне по своей желаю воле!"

И опять сказала дева: "Осторожен будь, мой брат!
Если ты проговоришься, сам ты будешь виноват.
Ты прикинуться обязан, будто любишь ты Асмат,–
Так велит тебе царевна, чтоб ты мог проникнуть в сад".

Показалось мне разумным то, что дева говорила,–
Состязаться с ней не может и небесное светило,
Свет дневной ее сиянье в сумрак ночи превратило,
И Асмат ее заветы мне послушно повторила.

Дал Асмат я самоцветов в чаше золота литого.
"Не возьму,– она сказала,– подношенья дорогого!"
Лишь колечко весом в драхму приняла, промолвив слово:
"Пусть останется на память от безумца молодого!"

Так копье она из сердца извлекла рукой своей,
И ушла, и погасила жар губительных огней.
И к столу я возвратился, и обрадовал гостей,
И немалыми дарами одарил своих друзей.


ПОСЛАНИЕ ТАРИЭЛА К ХАТАВАМ И СВИДАНИЕ ЕГО С ВОЗЛЮБЛЕННОЙ


И приказ врагам хатавам я послал, составив строго:
"Всемогущий царь индийцев– царь, ниспосланный от бога.
Тот, кто голоден, но предан,– от него получит много,
Тот же, кто ему изменит,– ищет сам к беде предлога.

Господин и брат на троне! Чтобы рознь была забыта,
Приезжай ко мне немедля– ты и царственная свита.
Не приедете, так сами к вам мы явимся открыто,
И тогда своей вы кровью напитаетесь досыта".

Я возрадовался духом, лишь гонец отъехал прочь.
Потушив огонь смертельный, ликовал я день и ночь.
Мне судьба тогда давала все, к чему я был охоч,
А теперь со мной, безумцем, зверь способен изнемочь!

Рвался в путь я, но рассудок заставлял меня смириться,
Предо мной моих собратьев пировала вереница,
Я ж, охвачен пылкой страстью, был не в силах веселиться.
Проклиная мир мгновенный, снова начал я томиться.

Раз вернулся из дворца я, удостоенный почета.
Истомленного мечтами, не брала меня дремота.
Перечитывал письмо я, ждал я жизни поворота.
Вдруг слугу привратник кликнул и ему промолвил что-то.

Прибыл посланный рабыни. Вновь писала мне Асмат,
Чтобы я, пронзенный в сердце, приходил немедля в сад.
Радость душу озарила, развязала цепь преград.
Взяв слугу, я в путь пустился, нетерпением объят.

Сад был пуст. Войдя в ворота, здесь не встретил никого я.
Вдруг Асмат, сияя, вышла из заветного покоя.
"Извлекла, как видишь, витязь, шип из сердца твоего я;
Расцветающая роза ждет любимого героя!"

Подняла она завесу. Я увидел трон из злата,
Бадахшанскими камнями изукрашенный богато.
И на нем сияло солнце, не познавшее заката,–
В душу мне смотрели очи, как озера из агата.

Так стоял я, но ни слова не сказала дева мне,
Только ласково смотрела, как на близкого вполне.
"Уходи,– Асмат шепнула,– здесь с тобой наедине
Говорить она не будет". И ушел я, весь в огне.

До ворот меня рабыня в этот день сопровождала.
Я роптал: "Судьба, не ты ли здесь меня уврачевала?
Отчего же, дав надежду, ты еще суровей стала?"
Но наперсница царевны в утешенье мне сказала:

"Не горюй, что вы ни словом обменяться не успели!
Затвори приют страданья, пригласи к себе веселье!
Пред тобой она смутилась– дева, гордая доселе,
И девическую скромность предпочла в любовном деле".

"О сестра,– сказал я деве,– для меня лишь ты бальзам!
Заклинаю, будь мне другом, я за все тебе воздам.
Шли ко мне свои посланья и, со мною пополам,
Благосклонное вниманье прояви к моим делам".

На коня я сел, поехал, не обласканный приветом,
До утра в опочивальне просидел я нераздетым,
Я, кристалл, рубин и роза, стал синей индиго цветом,
Утешался тьмою ночи, унывал перед рассветом.

Тут посланцы от хатавов возвратились налегке.
Изъяснялся хан подвластный на враждебном языке:
"Мы, хатавы, не трусливы, наша крепость на замке.
Что нам царь земли индийской? Разве мы в его руке?"


ОТВЕТ РАМАЗА И ПОХОД ТАРИЭЛА НА XАТАВОВ


"Я, Рамаз,– писал властитель,– извещаю Тариэла:
Удивляюсь, как дерзнул ты говорить со мною смело.
Разве ты указчик хану, чьим владеньям нет предела?
Прекрати свои писанья, до тебя мне нету дела!"

И тотчас же за войсками понеслись мои старшины.
Многочисленны, как звезды, были Индии дружины.
Из далеких мест и близких устремились их лавины
И заполнили собою горы, скалы и долины.

Не задерживаясь дома, шли они на голос мой.
Я собравшемуся войску смотр устроил боевой.
Похвалил его убранство, быстроту и ратный строй,
Хорезмийское оружье, легкость конницы лихой.

Тут я поднял над войсками стяг владыки черно-красный
И велел без промедленья собираться в путь опасный,
Сам же плакал и томился, удручен судьбой злосчастной:
"Как покину я столицу, не увидевши прекрасной?"

Я пришел домой, не в силах превозмочь сердечной скуки,
И сочились из запруды слезы горести и муки.
"О судьба, к чему ты клонишь?– я твердил, ломая руки.–
Для чего безумцу роза, если с нею он в разлуке?"

И письмо– не диво ль это!– подал мне слуга опять.
И опять Асмат писала мне, возглавившему рать:
"Приходи! Тебя царевна снова хочет увидать.
Это лучше, чем томиться и в разлуке увядать!"

И воспрянул я душою, положив конец заботам.
Были сумерки, когда я подъезжал к ее воротам.
Кроме девушки-рабыни, я не встретил никого там.
"Поспеши, о лев, к светилу и дивись его щедротам!"

В многоярусную башню я поднялся вслед за нею
И увидел то светило, о котором пламенею.
В изумрудном одеянье, средь ковров, любимых ею,
Мне напомнила царевна станом стройную лилею.

Близ ковра остановившись, перед нею я поник,
Свет блаженства и надежды, словно столп, в душе возник.
Был красив, как луч светила, молодой царевны лик,
Но она его стыдливо приоткрыла лишь на миг.

"Дай, Асмат, подушку гостю",– дева вдруг проговорила.
Я послушно сел напротив той, чей лик светлей светила.
Сердце, отданное року, радость снова озарила.
Удивляюсь, как живу я, вспоминая то, что было!

"Витязь мой,– сказала дева,– я тебе при первой встрече
Не промолвила ни слова, презирая красноречье.
Увядал ты, как растенье, от возлюбленной далече,
Но и мне ведь подобали скромность и чистосердечье.

Знаю: женщины обычно пред мужчинами молчат,
Но молчать о тайнах сердца тяжелее во сто крат.
Для людей я улыбалась, а в душе таила яд.
Вот зачем к тебе, мой витязь, посылала я Асмат.

С той поры, когда ты страстью воспылал ко мне мгновенно,
Одного тебя, мой витязь, я любила неизменно.
Девяти небес лишая, пусть сожжет меня геенна!
И клянусь: коль в этих чувствах вдруг наступит перемена,–

Стали дерзкими хатавы, рвутся к нашему порогу,–
Поезжай, разбей хатавов, если то угодно богу!
Только что я буду делать, погруженная в тревогу?
Ах, оставь свое мне сердце, а мое возьми в дорогу!"

Я сказал: "Такого счастья ждать доселе я не мог.
Коль меня ты полюбила, значит, так устроил бог.
Ты наполнила лучами сердце, полное тревог.
Буду я твоим, доколе не наступит смерти срок".

Клялся я над книгой клятвы, и она клялась со мною,
Подтвердив свои признанья этой клятвою святою.
"Если я,– она сказала,– изменю тебе, герою,
Пусть убьет меня создатель всемогущею рукою".

Ели сладкие плоды мы в этот сладкий миг свиданья,
Столь же сладостными были наши нежные признанья.
И, когда настало время горьких слез и расставанья,
От лучей ее горело сердце, полное сиянья.

Трудно было мне расстаться с лалом девственных ланит.
Мне казалось: мир мгновенный принимает новый вид.
Мне казалось: солнце в небе для меня лучи струит...
Ныне сердце без любимой затвердело, как гранит!

На коня вскочил я утром и велел трубить к походу.
Рать моя была готова сквозь огонь пройти и воду.
Лев, я вел ее к хатавам, деве царственной в угоду,
По нехоженым дорогам, недоступным пешеходу.

Я прошел рубеж индийский, шел с восхода до заката.
Мне посол навстречу вышел от Рамаза-супостата.
Речь его была искусна и притом замысловата:
"Задерут волков хатавских индостанские козлята".

Мне подарок драгоценный повелел вручить Рамаз
Со словами: "Умоляю, не ходи с войной на нас!
Мы, с ярмом твоим на шее, обещаем в этот раз,
Что детей и все богатство отдадим тебе тотчас.

Ты прости нас и не сетуй на былые прегрешенья.
Если ты страну избавишь от войны и разрушенья,
Можешь с малою дружиной к нам прийти без промедленья:
Мы сдадим тебе без боя крепостные укрепленья".

Я собрал моих вазиров, и вазиры мне сказали:
"Витязь, ты покуда молод, и поймешь врагов едва ли,
Мы ж коварство их на деле, как ты знаешь, испытали!
Смерть тебе они готовят, нам же– скорби и печали.

Ты возьми с собой дружину копьеносцев удалых,
Пусть войска идут за вами, посылая к вам связных.
Коль хатавы не обманут, ты заставь поклясться их,
А не так– великим гневом покарай врагов своих".

Я послушался вазиров и послал известье хану:
"Мне твои известны мысли, спорить я с тобой не стану.
Жизнь тебе дороже смерти,– бойся, если я нагряну!
Нынче с малою дружиной к твоему я еду стану".

Триста витязей отважных я в своей оставил свите,
Но поблизости велел я войску следовать в укрытье.
Я сказал: "Куда б ни шел я, вслед за мною вы идите
И, когда пошлю за вами, мне немедля помогите".

Шел три дня я, и навстречу новый выехал гонец.
Хан мне слал одежд немало, и запястий, и колец.
Он писал мне: "Поскорее приезжай ко мне, храбрец,–
Всех даров моих прекрасных не вмещает мой дворец".

Он писал еще яснее: "Верь мне, витязь с сердцем львиным:
Я спешу к тебе навстречу по горам и по долинам".
"По душе мне,– я ответил,– повидаться с властелином,
Встретив радостно друг друга, будем мы отцом и сыном".

Раз, когда мы задержались на окраине дубравы,
Снова, кланяясь бесстыдно, подошли ко мне хатавы,
Привели коней в подарок и воскликнули, лукавы:
"Хан тебя желает видеть, ибо ты достоин славы!

Хан клянется амирбару, что, забыв свои пиры,
Завтра встретит он героя и вручит ему дары".
Я из войлока поставил тем посланникам шатры,
Принял ласково и выдал для ночлега им ковры.

Не проходит в этом мире дело доброе бесследно!
Раз один из тех хатавов к нам пробрался незаметно.
"Послужить тебе,– сказал он,– я давно пытаюсь тщетно,
Оказать тебе услугу, ибо предан беззаветно.

Дело в том, что твой родитель воспитал меня когда-то.
Я обязан об измене известить тебя, как брата.
Страшно мне, что будет роза ныне сорвана и смята.
Слушай, я тебе открою замышленья супостата.

Знай, мой витязь: эти люди обмануть тебя хотят.
В неком месте их сигнала ждет стотысячный отряд.
Втрое большая дружина выйдет к вам наперехват.
Если ты не примешь меры– не воротишься назад.

Хан тебя с дарами встретит, будет льстить и унижаться.
Усыпив твое вниманье, хитрецы вооружатся.
Войско выйдет из засады, лишь костры их задымятся.
Если ж тысячи нагрянут– одному куда деваться?"

Благодарностью ответил я на это извещенье.
Я сказал: "Коль уцелею, дам тебе вознагражденье.
Уходи теперь обратно, чтоб не вызвать подозренья,
Если я тебя забуду, буду проклят в тот же день я".

Тайну вражескую эту не открыл я никому,–
Будь что будет, все советы одинаковы уму!
Но приказ с гонцом надежным выслал войску моему:
"Поспешите через горы к амирбару своему!"

Утром я велел хатавам передать письмо Рамазу:
"Хан Рамаз, спеши навстречу, я явился по указу!"
Снова шел я до обеда, не боясь дурного глазу,
Ведь кого судьба захочет, все равно прикончит сразу.

Наконец завесу пыли заприметил я с кургана.
"Вот идет Рамаз,– сказал я,– он раскинул сеть обмана,
Пусть мой меч непобедимый поразит злодея-хана!"
И тогда мою дружину со всего собрал я стана.

Я сказал дружине: "Братья, наши недруги– лгуны,
Обессилеть наши руки перед ними не должны.
Те, кто пал за государя,– к небесам вознесены.
Нам ли меч таскать без дела, коль настали дни войны?"

Зычным голосом в доспехи приказал себя облечь я,
И надели мы кольчуги, и надвинули оплечья,
И построил я дружину, и повесил сбоку меч я,
И обрек в тот день хатавов на страданья и увечья.

Мы приблизились. Хатавы, увидав сверканье стали,
Мне с великою досадой приближенного послали:
"Почему вы не свершили, то, что нам пообещали?
Видя вас в вооруженье, мы в заботе и печали".

Я велел сказать Рамазу: "Знаю умысел я твой,
Но не быть тому, изменник, что задумано тобой!
Как велит обычай предков, выходи на смертный бой!
Взял я меч– и, значит, скоро ты простишься с головой!"

Удалился тот посланец, и его не слали боле.
Выдав замысел Рамаза, дым столбом поднялся в поле.
Войско вышло из засады, незаметное дотоле,
Но нанесть мне пораженье не смогло по божьей воле.

Взяв копье, простер я руку и закрыл лицо забралом
И в сраженье, полный рвенья, полетел с отрядом малым.
Я продвинулся на стадий в наступленье небывалом.
Но враги стояли твердо, образуя вал за валом.

Увидав густые толпы, прямо к ним рванулся я.
"Он безумец!"– закричали люди, в грудь себя бия.
Я пронзил передового, но сломал конец копья.
Меч! Хвала руке, которой сталь наточена твоя!

Я на стаю куропаток как орел слетел могучий,
Я бросал их друг на друга, громоздил из трупов кучи.
Те, кого метал я в воздух, камнем падали из тучи.
Перебил я в двух отрядах цвет их войска наилучший.

Но враги сомкнулись снова, окружив меня толпою,
Я разил их без пощады, проливая кровь рекою.
На седло мертвец валился переметною сумою.
Где лишь я ни появлялся, все бежало предо мною.

Поздно вечером с кургана крикнул вражий караул:
"Не задерживайтесь боле! Божий гнев на нас дохнул!
Пыль над полем заклубилась, слышен грохот там и гул.
Неужели, вызвав войско, нас противник обманул?"

Оказалось: в самом деле, то индийцы подоспели,
День и ночь они спешили, чтоб помочь мне в трудном деле.
Не вмещали их долины, не хватало им ущелий,
Громко били их литавры, выли трубы и свирели.

В бегство кинулись хатавы, не противясь нашей силе,
По полям кровавой битвы мы в погоню поспешили.
Из седла я выбил хана, мы мечи в бою скрестили,
Подоспевшие отряды всех людей его пленили.

Замыкающие наши брали всадников в полон,
Перепуганных и бледных, из седла их рвали вон.
За труды бессонной ночи каждый был вознагражден:
Вопль испуганных хатавов долетал со всех сторон.

Наконец с коней усталых мы сошли на поле брани.
Я, мечом поранен в руку, не заботился о ране.
Вкруг меня, дивясь, толпились все мои однополчане
И в восторге не решались нарушать мое молчанье.

И великого почета был тогда я удостоен:
Мне свои благословенья слал, ликуя, каждый воин.
Воспитатели дивились, как урок их был усвоен,
Ибо много я оставил ран глубоких и пробоин.

Я отряды за добычей разослал кого куда,
И они, обогатившись, возвратились без труда.
Тех, кто жаждал нашей крови, усмирил я навсегда,
И без боя предо мною отворились города.

Обратился я к Рамазу: "О твоей я знал измене!
Постарайся же загладить это злое преступленье,
Сдай войскам моим немедля крепостные укрепленья,
Если будешь препираться, не видать тебе прощенья".

Отвечал Рамаз: "Отныне нет конца моим невзгодам,
Но доверь ты мне вельможу из моих владений родом,
Я пошлю его с указом к подчиненным воеводам,
Чтобы мог ты утвердиться над страною и народом".

С тем доверенным вельможей я послал моих людей.
Крепостные воеводы появились у дверей.
И сдалось мне без сраженья много разных крепостей...
С чем сравню я груды злата в новой вотчине моей!

Лишь тогда по Хатаети я прошел как победитель.
Мне казну сдавал немедля в каждом городе правитель.
Я сказал: "Пускай индийцев не страшится мирный житель,
Я людей не жгу лучами, ибо я не погубитель!"

Все сокровищницы были переполнены казною.
Я не мог бы перечислить всех богатств, добытых мною,–
Там пленился покрывалом рядом с шубкой дорогою,–
Ты и сам бы восхитился дивной прелестью такою!

Из какой, не понимаю, изготовленные ткани,
Всех они очаровали, как небесное созданье.
Ни парчи они, ни пряжи не имели в основанье,
Но подобны были стали, изливающей сиянье.

Их для девы светоносной я в подарок приберег,
И на тысяче верблюдов отослал царю оброк,–
Был любой из тех верблюдов и красив и крепконог...
Я хотел, чтоб доброй вести царь порадоваться мог.

 

Download full text and read in PDF format
(You need Adobe Acrobate Reader).

Шота Руставели -"ВИТЯЗЬ В ТИГРОВОЙ ШКУРЕ"
Перевод Н.Заболоцкого

© Shota Rustaveli - "The Knight in the Panther's Skin" (Translation by N.Zabolotsky) in Russian language brought to you by Alexei Vladimirov (Dubna, Russia).
The text presented & designed as HTML and PDF by Besiki Sisauri(Georgia)


Read also
Shota Rustaveli - "The Knight in the Panther's Skin" in French language presented also by Besiki Sisauri ©

HOME